rusalk@
May the odds be ever in your favor.
Перевод Mockingjay / "Сойка-пересмешница"

Перевод выполнен командой переводчиков сайта www.twilightrussia.ru эксклюзивно для сайта twilightrussia.ru.
Копирование в любом виде без разрешения администрации сайта запрещено.
Переводчик: sarrrran4a
Редактор: Bellissima
Разрешение на публикацию - получено.



Часть III. Убийца

Глава 27.


Потрясение. В этом сумбуре меня беспокоит лишь один звук. Смех Сноу. Отвратительное хихиканье сопровождалось выбросом вспененной крови, затем он закашлялся. Я смотрю на него, склонившегося вперед, пока охранники не закрывают его от моих глаз. Жизнь покидает это тело.

Как только серые мундиры начинают надвигаться, я представляю ожидающее меня будущее в качестве убийцы нового президента Панема. Допросы, вероятно, даже пытки и, конечно же, публичная казнь. Последние прощальные слова людям, благодаря которым моё сердце до сих пор бьётся. Перспектива, стоящая перед моей матерью, которая останется совершенно одна в этом мире.

- Сладких снов, - шепчу я луку, находящемуся в моих руках и чувствую, как он выскальзывает. Я поднимаю левую руку и поворачиваю шею так, чтобы сорвать таблетку с моего рукава. Вместо этого мои зубы вонзаются в плоть. Растерявшись, я резко запрокидываю голову назад и понимаю, что смотрю Питу прямо в глаза, только теперь он тоже пристально смотрит на меня. Кровь течёт из ран от зубов на руке, которой он зажал морник.
- Отпусти меня! – рычу я на него, пытаясь вырвать руку.
- Не могу, - говорит он. Когда они оттаскивают меня от него, я чувствую, что из кармана, оторванного от моего рукава, падает фиолетовая таблетка. Я смотрю, как последний подарок Цинны исчез под сапогом одного из охранников. Я превращаюсь в дикого зверя, дерущегося, царапающегося, кусающегося, делающего всё, что угодно, чтобы вырваться из паутины рук, в то время как толпа наступает. Охранники поднимают меня вверх над дерущимися людьми, но даже там я продолжаю вырываться, как-будто я одна из этой толпы. Я начинаю истошно звать Гейла. Хоть я не могу отыскать его в толпе, он поймет, что мне нужно. Хороший меткий выстрел, чтобы положить конец происходящему. Вот только ни стрелы, ни пули нет. Неужели он не видит меня? Нет. На гигантских экранах над нами, расположенных по всему городу, каждый мог наблюдать за происходящим. Он видит, он знает, но он не доведёт дело до конца. Так же, как и я не смогла, когда он попал в плен. Сожаление - оправдание для охотников и друзей. Для нас обоих.
Здесь я сама по себе.

В особняке, на меня надевают наручники и завязывают глаза. Меня то тащили, то несли по длинным коридорам, везли то вверх, то вниз на лифтах, и, в конце концов, бросили на ковер. Наручники сняли и за мной резко захлопывается дверь. Когда я снимаю повязку с глаз, я понимаю, что нахожусь в своей старой комнате в Тренировочном Центре. В той, где жила в последние драгоценные дни до моих первых Голодных Игр и Двадцатипятилетия Подавления. Кровать не застелена, шкафы настежь открыты, демонстрируя пустоту внутри, но я узнала бы эту комнату в любом случае.

Я с трудом поднимаюсь на ноги и снимаю свой костюм Сойки-пересмешницы. Я вся в синяках и, возможно, у меня даже сломаны пара пальцев, но больше всего в борьбе с охраной пострадала моя кожа. Новая розовая кожица слазит с меня словно обрывки бумаги, а из нарощенных в лаборатории новых клеток сочится кровь. Медики так и не появляются, а мне на это наплевать, я забираюсь на матрас, и жду, когда истеку кровью.

Но ничего подобного. К вечеру кровь останавливается, оставляя меня изможденной, больной, но живой. Я ковыляю до душа, устанавливаю самый нежный режим, который помню, без всякого мыла и шампуня, и сажусь под теплые струи воды, упершись локтями в колени, обхватив голову руками.

Меня зовут Китнисс Эвердин. Почему я не умерла? Ведь я должна была умереть. Для всех было бы лучше, если бы я умерла ....

Едва я встаю на коврик в ванной, поток горячего воздуха осушает мою поврежденную кожу. У меня нет ни чистой одежды, ни полотенца, чтобы обернуться. Вернувшись в комнату, я обнаруживаю, что костюм Сойки-пересмешницы исчез. Вместо него лежит бумажный халат. Еда чудесным образом появилась из таинственной кухни вместе с контейнером медицинских препаратов на десерт. Я подхожу и съедаю всё, принимаю таблетки, втираю мазь в кожу. Теперь мне необходимо сосредоточиться и выбрать способ самоубийства.

Я сворачиваюсь в клубок на окровавленном матрасе; мне не холодно - я ощущаю себя совершенно голой, ведь мою болезненную плоть прикрывает лишь бумага. Прыжок из окна - не вариант: стекло, должно быть, толщиной в один фут. Я могу сделать отличную петлю, но зацепить верёвку не за что. Возможно, мне удастся откладывать таблетки, и, набрав смертельную дозу, всё это выпить, правда, я уверена, что за мной круглосуточно следят. Насколько я знаю, в этот самый момент я в прямом эфире, в то время как комментаторы пытаются проанализировать, что могло послужить мотивом для убийства Койн. Наблюдение делает практически невозможным любую попытку самоубийства. Лишить меня жизни – привилегия Капитолия. В очередной раз.

Всё, что я могу сделать - это сдаться. Я решаю лежать на кровати, не есть, не пить и не принимать лекарств. Я могла бы это сделать. Просто взять и умереть. Ведь это не как бросить принимать морфлий. Не постепенно, как в больнице в Дистрикте 13, что вызывает ломку. Должно быть, я приняла большую дозу, так как после у меня появляется дикое желание принять ещё, меня даже затрясло, появились болезненные покалывания и мне невыносимо холодно. Всю мою решимость как ветром сдуло. Я встаю на колени, царапаю ногтями по ковру, пытаясь отыскать те драгоценные таблетки, которые так опрометчиво кинула на пол. Я пересматриваю свой план в сторону медленной смерти при помощи морфлия. Вскоре я стану похожей на скелет, обтянутый желтой кожей, с безумными глазами. Пару дней я успешно придерживаюсь плана и достигаю значительного прогресса, когда происходит кое-что неожиданное.

Я начинаю петь. У окна, в душе, во сне. Час за часом я пою: баллады, песни о любви, разные напевы. Все песни, которым меня научил отец, прежде чем умер. С тех пор в моей жизни музыка звучала очень редко. Удивительно, но я чётко помню каждую мелодию, каждый текст. Сначала мой голос кажется грубым и срывается на высоких нотах, но потом разогревается и превращается в нечто прекрасное. В голос, который мог бы заставить соек-пересмешниц замолчать, а затем, подхватив мелодию разлететься в разные стороны. Проходят дни, недели. Я смотрю, как за окном идёт снег. И за всё это время, единственный голос, который я слышу – мой собственный.
Что же они делают? Почему тянут? Неужели так трудно организовать казнь единственной девушки-убийцы? Я продолжаю умерщвлять саму себя. Я еще никогда не была такой худой, и никогда не боролась с голодом настолько ожесточенно, что иногда моя животная натура сдавалась при мысли о хлебе с маслом или жареном мясе. Но все-таки, я одерживаю победу. На протяжении нескольких дней я чувствую себя довольно паршиво и думаю, что наконец-таки попрощаюсь с этой жизнью, когда вдруг понимаю, что количество выдаваемых мне таблеток морфлия становится всё меньше и меньше. Они потихоньку пытаются свести моё пристрастие на нет. Но почему? Конечно же, перед толпой будет легче линчевать наркоманку в лице Сойки-пересмешницы. И тогда меня пронзает страшная мысль: а что, если они не собираются меня убивать? Что, если у них другие планы на меня? Какой-то новый способ переделать, натаскать и использовать меня?

Нет, я не пойду на это. Если я не могу убить себя здесь, в этой комнате, я осуществлю задуманное при первой же возможности, выйдя отсюда. Они могут привести в порядок моё тело, одеть меня и опять сделать красивой. Они могут создать оружие мечты, которое материализуется моими руками, но они никогда не смогут промыть мне мозги и использовать по своей прихоти. Я не чувствую никакой солидарности с этими монстрами, называющими себя людьми, несмотря на то, что я одна из них. Мне кажется, в словах Пита о том, что мы уничтожим сами себя и позволим другим созданиям занять наше место, есть доля истины. Потому что с теми существами, которые приносят в жертву жизни детей, явно происходит что-то не то. Вы можете перефразировать это как угодно. Сноу думал, что Голодные Игры были эффективным средством контроля. Койн считала, что парашюты положат конец войне. Но, в конце концов, кто одержит победу? Никто. Правда в том, что все остаются в проигрыше, живя в мире, в котором происходят такие вещи.
После двух дней, проведённых лёжа на матрасе, без малейшего желания есть, пить или даже принимать таблетки морфлия, дверь в мою комнату открывается. Кто-то подходит к кровати и попадает в мое поле зрения. Хэймитч.
- Суд над тобой закончился, - говорит он. - Вставай. Мы едем домой.

Домой? О чём он говорит? У меня больше нет дома. И даже если это было бы возможным, попасть в то воображаемое место, я слишком слаба, чтобы двигаться. В комнате появляются незнакомцы. Они поят и кормят меня. Моют и одевают. Один из них поднимает меня, словно тряпичную куклу, относит на крыш, сажает в планолёт и пристегивает ремнями к сиденью. Хеймитч и Плутарх садятся напротив меня. Через несколько минут мы поднимаемся в воздух.
Никогда не видела Плутарха в таком хорошем настроении. Он прямо светится от счастья.
- У тебя, должно быть, миллион вопросов! - Когда я никак не реагирую на него слова, он сам на них отвечает.

После того, как я застрелила Койн, началось бог знает что. Когда шумиха улеглась, они обнаружили тело Сноу, по-прежнему привязанное к столбу. Мнения по поводу его смерти разделились: то ли он задохнулся от смеха, то ли его раздавила толпа. Хотя, в принципе, всем наплевать. Срочно провели экстренные выборы, на которых Пейлор избрали президентом. Плутарха назначили министром связи, что означает, что он отвечает за радио- и телевещание. Первым же грандиозным событием, освещаемым телевидением стал суд надо мной, на котором он был главным свидетелем. Защиты, конечно же. Хотя большую роль в моём освобождении сыграл Доктор Аурелиус, который, видимо, заработал очки, представив меня как безнадежную, контуженную сумасшедшую. Единственное условие моего освобождения - нахождение под его наблюдением, несмотря на то, что оно будет проходить по телефону, потому что он никогда не жил в таком захолустье, как Дистрикт12 , а я должна отбывать своё наказание там до дальнейших распоряжений. Правда в том, что никто не знает, что делать со мной теперь, когда война закончилась, хотя, если начнётся другая, Плутарх уверен, что они найдут, где меня задействовать. При этом Плутарх сильно смеется. Кажется, его никогда не волнует, оценят ли его шутки другие.
- Плутарх, ты готовишься к очередной войне? – Спрашиваю я.
- О, не сейчас. На данный момент у нас конфетно-букетный период и все соглашаются с тем, что такой ужас не должен повториться», - отвечает он. - Но у коллективного мышления обычно короткая память. Все мы непостоянные глупые существа со скудными воспоминаниями и потрясающим даром саморазрушения. Хотя, кто знает? Может так и будет, Китнисс.
- Что? – Спрашиваю я.
- Память об этом мы пронесём через года. Возможно, мы являемся свидетелями эволюции человеческой расы. Подумай об этом.

А затем он спрашивает, не хотела бы я спеть в шоу, которое он запускает через пару недель. Капля позитива не помешала бы. Он пришлёт команду ко мне домой.
Мы приземляемся в Третьем Дистрикте, чтобы высадить Плутарха. У него встреча с Бити по поводу улучшения системы передачи. Он провожает меня напутственными словами:
- Не пропадай.

Когда мы вновь поднимаемся в небо и оказываемся среди облаков, я смотрю на Хеймитча.
- Так зачем ты возвращаешься в Двенадцатый?
- Кажется, что в Капитолии для меня тоже не нашлось места», - отвечает он.
Сначала я об этом не задумываюсь. Но вскоре меня одолевают сомнения. Хеймитч никого не убил. Он мог бы поехать куда угодно. Он возвращается обратно в Двенадцатый только потому что ему приказали.
- Ты должен присматривать за мной, не так ли? Как мой ментор? – Он пожимает плечами. И тут я понимаю, что это значит. - Моя мама не вернётся.
- Нет, - следует ответ. Он достает из кармана куртки конверт и протягивает его мне. Я внимательно изучаю идеальный аккуратный почерк.
- Она помогает создать госпиталь в Четвёртом Дистрикте. Она хочет, чтобы ты позвонила ей, как только мы доберемся. Мой палец скользит по изящно написанным буквам.
- Ты знаешь, почему она не может вернуться.

Конечно, я знаю. Потому что, после смерти отца, Прим и исчезновением всего, что было дорого – там слишком тяжело находиться. Но, видимо, на меня это не распространяется.
- Хочешь знать кого ещё не будет?
- Нет, - отвечаю я. - Я не удивлюсь.
Как хороший ментор, Хеймитч заставляет меня съесть бутерброд и делает вид, будто поверил в то, что я сплю оставшуюся часть поездки. А сам в это время обшаривает каждый сантиметр планолёта в поисках ликёра и, найдя его, засовывает в свою сумку. Ночью мы приземляемся в Деревне Победителей. В половине домов горит свет в окнах, включая дом Хеймитча и мой. Но не в доме Пита. Кто-то развёл огонь на моей кухне. Я сажусь перед ним в кресло-качалку, сжимая письмо матери.
- Ну, до завтра, - говорит Хеймитч.
Как только звук ударяющихся друг о друга бутылок ликёра, доносившийся из его сумки удаляется, я шепчу:
- Сомневаюсь.

Я не в состоянии встать со стула. Остальная часть дома кажется холодной, пустой и темной. Я закутываюсь в старый платок и продолжаю смотреть на огонь. Кажется, я засыпаю, потому что, открыв глаза, я понимаю, что настало утро и я вижу, как Сальная Сэй колдует у плиты. Она готовит яичницу с тостами и сидит рядом, пока я все не съедаю. Мы практически не разговариваем. Её маленькая внучка, та, которая живет в своём собственном мире, берет клубок ярко-голубой пряжи из корзины моей матери для рукоделия. Сальная Сэй просит её положить клубок на место, но я разрешаю ей оставить его себе. В этом доме никто больше не вяжет. После завтрака, Сальная Сэй моет посуду и уходит, но возвращается к ужину, чтобы опять заставить меня поесть. Я не знаю, с чего такая забота: просто по-соседски или с подачи правительства, но она приходит два раза в день. Она готовит, я съедаю. Я пытаюсь продумать свой следующий ход. Сейчас я не помеха и убивать меня незачем. Но я, кажется, до сих пор чего-то жду.
Иногда телефон звонит и звонит, но я не отвечаю. Хеймитч так и не появляется. Может, он передумал и уехал, хотя я подозреваю, что он в запое. Никто не приходит, кроме Сальной Сэй и её внучки. После нескольких месяцев, проведённых в одиночке, даже эти двое кажутся мне толпой.
- Весна витает в воздухе. Тебе надо выбраться из дома, - говорит она, - Иди, поохоться.
Но я не иду . Я даже не потрудилась выйти из кухни для того, чтобы попасть в ванную комнату, которая находится в двух шагах от неё. Я в той же одежде, в которой уезжала из Капитолия. Всё, что я делаю – сижу у огня, уставившись на неоткрытые письма, валяющиеся на камине.
- У меня нет лука.
- Посмотри в холле, - говорит она.

После её ухода, я совершаю короткую вылазку в холл. Ничего не нахожу. Но через несколько часов, я ищу везде, передвигаясь очень тихо, будто боясь разбудить призраков. В кабинете, где пила чай с президентом Сноу, я нахожу коробку с охотничьей курткой моего отца, книгой с описанием растений, свадебными фотографиями моих родителей, втулкой, которую Хеймитч прислал, и медальоном, который Пит подарил мне на арене. Два лука и колчан со стрелами, что Гейл спас в ночь бомбардировки, лежат на столе. Я надеваю охотничью куртку, к другим вещам даже не притрагиваюсь. И засыпаю на диване в гостиной. Мне снится страшный сон, будто я лежу на дне глубокой могилы, и каждый умерший человек, чье имя я знаю, приходит и лопатой забрасывает меня пеплом. Это довольно долгий сон, учитывая то, сколько людей в нем, и, чем глубже меня закапывают, тем труднее мне становится дышать. Я пытаюсь кричать, умоляя их остановиться, но пепел забивает мне рот и нос и я не могу издать ни звука. Лопаты безостановочно забрасывают меня пеплом, я оказываюсь все глубже и глубже, а затем просыпаюсь в холодном поту. Бледный утренний свет пробивается сквозь ставни. Я до сих пор слышу скрежет лопат. Еще не до конца проснувшись, я выбегаю в холл, выскакиваю на улицу, обегаю дом, потому что уверена, что сейчас закричу. Когда я вижу его – останавливаюсь, как вкопанная. Его лицо покраснело от копания земли под окнами. В тачке лежит пять тощих кустиков.
- Ты вернулся, - говорю я.
- Доктор Аурелиус не разрешал мне покидать Капитолий до вчерашнего дня, - произносит Пит. - Кстати, он просил тебе передать, что не может вечно притворяться, будто лечит тебя. Ты должна отвечать на звонки. – Он хорошо выглядит. Худой, с телом, покрытым шрамами от ожогов, совсем как у меня, но из его глаз исчезло затуманенное, измученное выражение. Он слегка хмурится, разглядываю меня. Я тщетно пытаюсь убрать волосы с глаз и понимаю, что волосы превратились в колтуны. Я настораживаюсь.
- Что ты делаешь?
- Утром я ходил в лес и выкопал их. Для нее. - Говорит он.
- Я подумал, мы могли бы посадить их вдоль дома.

Я смотрю на кусты, комки грязи свисают с корней, и внезапно у меня перехватывает дыхание, как только слово «роза» всплывает у меня в голове. Я уже готова наорать на Пита, высказать ему самые злые и ужасные вещи, как вдруг вспоминаю полное название этого цветка. Не просто роза, а вечерняя примула. Тот цветок, в честь которого назвали мою сестру. Я утвердительно киваю Питу головой и спешу домой, запирая за собой дверь. Но зло не снаружи дома, а внутри. Дрожа от слабости и страха, я поднимаюсь по лестнице. Моя нога запинается о последнюю ступеньку, и я с грохотом падаю на пол. С трудом поднимаюсь и захожу в свою комнату. Запах еле уловим, но все ещё витает в воздухе. Она там. Белая роза среди сухих цветов в вазе. Увядшая и хрупкая, но до сих пор неестественно совершенная, как те, выращенные в парниках Сноу. Я хватаю вазу, бегу, спотыкаясь на кухню, и бросаю её содержимое в тлеющие угли. Цветы вспыхивают голубым пламенем, пожирающим их. И ещё раз. Я разбиваю вазу о пол на мелкие кусочки.

Вновь поднимаюсь наверх и распахиваю окно в спальне, чтобы избавить помещение от вони, напоминающей о Сноу. Но она все еще здесь, моя одежда и моя кожа пропахла ею.
Я раздеваюсь, и вижу, как чешуйки кожи, размером с игральные карты, прилипают к одежде. Не глядя в зеркало, я захожу в душ и смываю запах роз с моих волос, тела, рта. Ярко-розовая, с зудящей кожей, я надеваю первую попавшуюся чистую одежду. На то, чтобы разобраться с волосами, уходит около получаса. Сальная Сэй открывает входную дверь. Пока она готовит завтрак, я сжигаю одежду, которую сняла. По её совету, я обрезаю ногти ножом.
Поедая яичницу, я спрашиваю её:
- Куда уехал Гейл?
- Во второй Дистрикт. Нашёл там отличную работу. То и дело вижу его по телевизору, - говорит она. Я погружаюсь в себя, пытаясь почувствовать гнев, ненависть, тоску. Но чувствую только облегчение.
- Хочу сегодня поохотиться, - говорю я.
- Ну, я бы не возражала против свежей дичи, - отвечает она.

Взяв лук со стрелами, я направляюсь к Луговине. У площади я встречаю группу людей в масках и перчатках, с повозками, запряженными лошадьми. Они прочёсывают местность, покрытую снегом. Собирают останки. Экипажи припаркованы у дома мэра. Я узнаю Тома, старого приятеля Гейла по бригаде, остановившегося на минуту, чтобы вытереть тряпкой пот с лица. Я вспоминаю , что видела его в Тринадцатом, но он, должно быть, вернулся. Он приветствует меня и я осмеливаюсь задать ему вопрос:
- Кого-нибудь нашли?
- Всю семью. И двух людей, которые на них работали, - отвечает Том.
Мадж. Скромная, добрая и смелая. Девушка, которая подарила мне брошь, давшую имя. Я сглатываю комок в горле. Интересно, увижу ли я ее сегодня в своем кошмаре. Засыпающей мне в рот пепел.
- Я думала, может, так как он был мэром ...
- Не думаю, что пост мэра Двенадцатого сыграл ему на руку, - сказал Том.

Я киваю и иду дальше, стараясь не смотреть на повозки. И в городе, и в Шлаке одно и то же. Сбор трупов. Подходя к развалинам моего старого дома, я вижу дорогу, заполненную повозками. Луговины не стало, или же, во всяком случае, она изменилась до неузнаваемости. Здесь выкопали глубокую яму и она усеяна костями – братская могила моего народа. Я пролезаю в дыру и захожу в лес через свое привычное место. Хотя теперь это и неважно. По забору уже не пропускают ток; лишь чтобы защитить Дистрикт от проникновения хищников, он кое-где забит досками. Но от старых привычек не так-то легко избавиться. Я думаю о том, чтобы отправиться к озеру, но я так слаба, что с трудом добираюсь до нашего обычного места встречи с Гейлом. Я сажусь на скалу, на которой Крессида снимала нас, но она слишком широкая для меня одной. Несколько раз я закрываю глаза и считаю до десяти, думая о том, что, когда открою их, он, как обычно, без малейшего звука, возникнет из ниоткуда. Мне приходится напомнить самой себе, что Гейл во Втором, занимается своей замечательной работой, и, вполне возможно, целуется уже с кем-то другим.

Прошлая Китнисс любила такие дни. Ранняя весна. Лес просыпается после долгой зимы. Но всплеск энергии, который во мне вызвали примулы, постепенно улетучивается. Когда я возвращаюсь к забору, я чувствую себя ужасно уставшей и у меня кружится голова. Тому приходится везти меня домой в повозке для мертвых. Он помогает мне добраться до дивана в гостиной, на котором я лежу и смотрю на кружащиеся в тонких лучах послеобеденного света пылинки.

Я улавливаю какое-то шипение, но лишь спустя долгое время осознаю, что он настоящий. Как он добрался сюда? Я вижу следы лап какого-то дикого животного, задняя лапка слегка приподнята, на мордочке резко выступают кости. Он прошел весь путь, всю дорогу из Тринадцатого. Может, они выгнали его, а может, он просто не смог оставаться там без нее, и пришел искать ее сюда.
- Напрасно ты сюда пришёл. Её здесь нет, - говорю я ему. Лютик опять шипит.
- Её здесь нет. Хоть обшипись. Ты не найдёшь Прим.
При звуке ее имени, он прислушивается. Поднимает свои прижатые уши. Начинает мяукать.
- Убирайся!
Он уворачивается от подушки, которую я бросаю в него.
- Уходи! Для тебя тут ничего нет!
Меня начинает трясти от злости на него.
- Она не вернется! Она уже никогда не вернется!
Я хватаю другую подушку и подымаюсь на ноги, чтобы попасть в него. Словно из ниоткуда, у меня по щекам начинают течь слезы.
- Она мертва.
Я хватаюсь за живот, чтобы уменьшить боль. Падаю на колени, сжимаю подушку и рыдаю.
- Она мертва, ты, глупый кот. Она мертва.

Новый звук, отчаянный полуплач-полувой , вырывается из меня. Лютик тоже начинает жалобно выть. Что бы я ни делала – он все равно не уходит. Он кружит вокруг меня, но мне его не достать, а мое тело продолжает сотрясаться в рыданиях, до тех пор, пока я не проваливаюсь в забытье. Но он должен понять. Он должен знать, что произошло кое-что невообразимое, и, чтобы выжить, потребовались такие же невообразимые действия. Несколькими часами позже, когда я ложусь в кровать, он здесь же, в лунном свете. Свернулся рядом со мной, желтые глаза пристально смотрят, охраняя меня от ночи.

Утром он стойко сидит, пока я очищаю его раны, но когда я вытаскиваю из его лапы колючку, он мяукает, словно котенок. В конечном итоге мы вновь оба плачем, только на этот раз успокаивая друг друга. В порыве эмоций я распечатываю письмо от матери, которое мне дал Хеймитч, набираю номер телефона и мы плачем уже вместе. Пит, с теплой буханкой хлеба в руках, приходит вместе с Сальной Сэй. Она готовит завтрак, а я скармливаю весь свой бекон Лютику.

Потихоньку, по прошествии многих дней, я возвращаюсь к жизни. Я стараюсь следовать совету доктора Аурелиуса, просто жить, и удивляюсь, когда, наконец, она вновь приобретает смысл. Я делюсь с ним идеей по поводу книги, и со следующим поездом прибывает большая коробка пергаментных листьев из Капитолия.
Семейная книга о растениях послужила моим вдохновением. Место, где мы записывали все те вещи, которые нельзя доверить памяти.

Страница начинается с изображения человека. Например, с фотографии, если мы можем её найти. Если не находим, тогда с наброска или рисунка Пита. Далее, написанная самым аккуратным почерком, следует детальная информация, которую было бы преступлением забыть. Леди, лижущая Прим в щёку. Смех моего отца. Отец Пита с печеньем. Цвет глаз Финника. Что Цинна мог сделать с обычным куском шёлка. Боггс, перепрограммирующий Голо. Рута, вставшая на цыпочки, со слегка расставленными руками, словно птица, собирающаяся взлететь. Еще и еще. Мы переворачивали влажные от слёз страницы и обещаем жить достойно, чтобы их смерти не оказались напрасными. Наконец-то к нам присоединяется Хеймитч, отдавший дань двадцати трём годам, на протяжении которых он был вынужден быть ментором. Дополнений становится меньше. Давние воспоминания, не стёртые временем. Примула, высохшая между страницами. Странные кусочки счастья, такие, как фотография новорождённого сына Финника и Энни.

Мы заново учимся жить своими обычными жизнями. Пит печёт. Я охочусь. Хеймитч напивается до чёртиков, пока ликёр не заканчивается, а потом просто валяет дурака, до прибытия следующего поезда. К счастью, дураки могут неплохо позаботиться о себе сами. Мы не одни. Несколько сотен человек вернулись, ведь вопреки всему случившемуся, это наш дом. Так как шахты закрыли, они занялись земледелием. Капитолийские машины вырыли котлован для нового завода, на котором мы будем производить лекарства. Несмотря на то, что никто не засеивал Луговину, она вновь зазеленела.

Мы с Питом опять сблизились. Но всё ещё бывают моменты, когда он хватается за спинку стула и держится до тех пор, пока вспышки пережитого ужаса не проходят. Я просыпаюсь, крича от ночных кошмаров, в которых мне снятся переродки и дети. Но его руки всегда рядом, чтобы успокоить меня. И его губы. Ночью это чувство опять приходит ко мне, голод, который охватил меня на пляже, я знала, что это всё равно когда-нибудь произошло бы. То, что мне нужно, чтобы выжить – это не страсть Гейла, разожжённая гневом и ненавистью. Во мне этого более чем достаточно. Что мне нужно, это одуванчики весной. Ярко-желтые, которые означают возрождение, а не разрушение. Надежда на то, что жизнь продолжится, независимо от наших потерь. Что всё наладится. И только Пит может дать мне это.

Поэтому после, когда он шепчет:
- Ты меня любишь. Правда или ложь?
Я отвечаю ему:
- Правда.

@темы: книга "сойка-пересмешница"