May the odds be ever in your favor.
Перевод Mockingjay / "Сойка-пересмешница"

Перевод выполнен командой переводчиков сайта www.twilightrussia.ru эксклюзивно для сайта twilightrussia.ru.
Копирование в любом виде без разрешения администрации сайта запрещено.
Переводчик: Августа
Редактор: FoxyFry
Разрешение на публикацию - получено.



Часть III. Убийца

Глава 26.


Выйдя в холл, я обнаруживаю, что Пэйлор не сдвинулась с места.
- Ты нашла то, что искала? – спрашивает она. В ответ я показываю ей белый бутон и не спеша бреду прочь. Должно быть, я вернулась к себе в комнату, потому что следующее, что я осознаю – я наполняю стакан водой из-под крана в ванной и ставлю в него розу. Я опускаюсь на колени на холодный кафель и, прищурившись, смотрю на цветок - в резком свете флуоресцентных ламп мне трудно сфокусировать взгляд на белом. Пальцем подцепляю внутреннюю сторону браслета и скручиваю его жгутом до боли в запястье. В надежде, что боль поможет мне не выпадать из реальности, так же, как это было с Питом. Я должна держаться. Я должна знать правду о том, что произошло.

Есть два возможных варианта, хотя детали, связанные с ними, могут варьироваться. Во-первых, как я считала, именно Капитолий отправил тот планолёт, сбросил парашюты и пожертвовал жизнями своих детей, зная, что только что высадившиеся повстанцы поспешат им на помощь. Есть свидетельства, подтверждающие это. Отличительный знак Капитолия на планолёте, отсутствие любых попыток уничтожить врага в воздухе, и длительная история использования ими детей в качестве пешек в битве с дистриктами. Во-вторых, есть точка зрения Сноу. Что планолёт, пилотируемый повстанцами, разбомбил детей, чтобы обеспечить быстрое окончание войны. Но, если это было так, почему Капитолий не открыл огонь по врагу? Их сбил с толку элемент неожиданности? У них никого не осталось в обороне? Дети драгоценны для Тринадцатого или, по крайней мере, всегда так казалось. Ну, может, не в моем случае. Раз я перестала быть для них полезной, я безвозвратно потеряна. Кроме того, думаю, немало воды утекло с той поры, когда я считалась ребёнком в этой войне. Да и зачем бы им делать это, зная, что их собственные медики, скорее всего, отреагируют и будут сметены вторым взрывом? Они бы не стали. Они бы не смогли. Сноу лжёт. Как всегда манипулирует мной. Надеется настроить меня против повстанцев и, возможно, уничтожить их. Да. Конечно.

Тогда что же изводит меня? Ну, хотя бы те бомбы, взрывающиеся дважды. Дело не в том, что у Капитолия не могло бы быть такого оружия, просто я уверена, что у повстанцев оно было. Детище Гейла и Бити. Затем тот факт, что Сноу не попытался бежать, тогда как мне известно, что он всегда виртуозно спасает свою шкуру. С трудом верится, что у него не было где-нибудь убежища, какого-нибудь бункера, набитого продовольствием, где он смог бы протянуть остаток своей злобной ничтожной жизни. И наконец, его мнение насчёт Койн. С чем не поспоришь, так это с тем, что она сделала всё в точности так, как он говорил. Позволила Капитолию и дистриктам довести друг друга до изнеможения, чтобы потом спокойно захватить власть. Но даже если таков был её план, это не означает, что именно она сбросила те парашюты. Победа уже была у неё в руках. Всё было в её руках. Кроме меня.

Я вспоминаю реакцию Боггса, когда призналась, что не особо задумывалась о преемнике Сноу. «Если твой мгновенный ответ не Койн, тогда ты угроза. Ты — лицо восстания. У тебя больше влияния, чем у кого бы то ни было. Не вдаваясь в подробности, всё, что ты когда-либо делала – это терпела её».

Внезапно я задумываюсь о Прим, которой ещё не исполнилось четырнадцати, которая не была достаточно взрослой, чтобы ей присвоили звание Солдата, но каким-то образом она оказалась на линии фронта. Как могло такое случиться? Я не сомневаюсь, что моя сестра хотела быть там. Что она была более талантлива и одарёна, чем кто-либо из старших. Но при всём при этом кто-то очень высокопоставленный должен был бы одобрить участие тринадцатилетней девочки в боевых действиях. Сделала ли это Койн в надежде, что потеря Прим подтолкнёт меня к самому краю? Или, по крайней мере, утвердит меня на её стороне? Мне не пришлось бы присутствовать при этом лично. Многочисленные камеры охватили бы весь Центр Города. Навечно запечатлевая это мгновение. Нет, теперь я схожу с ума, соскальзывая, в своего рода, параноидальное состояние. Слишком много людей знали бы о задании. Информация бы просочилась. Или нет? Кто должен был знать, кроме Койн, Плутарха и небольшого преданного или с лёгкостью пущенного в расход экипажа?

Мне отчаянно нужна помощь в решении этой головоломки, вот только все, кому я доверяла, мертвы. Цинна. Боггс. Финник. Прим. Есть Пит, но он не может ничего, кроме как строить предположения, да и в любом случае: кто знает наверняка, в каком состоянии его рассудок? В таком случае, остаётся только Гейл. Он далеко, но даже будь он рядом со мной, могла ли я положиться на него? Что я могла сказать, как сформулировать, не упоминая, что это его мина убила Прим. Невероятность этой мысли больше, чем что-либо другое, убеждает, что Сноу, должно быть, лгал.

В конечном счёте, есть только один человек, к которому можно обратиться, кто может знать, что произошло, и всё ещё оставаться на моей стороне. Рискованно поднимать эту тему при всех. Но наряду с тем, что я допускаю, что Хеймитч мог рисковать моей жизнью на арене, я всё же не думаю, что он бы сдал меня Койн. Независимо от того, какие проблемы могут возникать между нами, мы предпочитаем разрешать наши разногласия один на один.
Я быстро поднимаюсь с кафельного пола, распахиваю дверь и иду через холл к его комнате. Когда мой стук остаётся безответным, я толкаю дверь внутрь. Фу! Просто поразительно, с какой скоростью он способен захламить пространство. Тарелки с объедками, разбитые бутылки из-под ликёра и куски разломанной во время пьяного буйства мебели разбросаны по его жилищу. Немытый и нечёсаный, он валяется в бессознательном состоянии на кровати на спутанных в узел простынях.

- Хеймитч, - зову я и трясу его за ногу. Разумеется, этого мало. Но я делаю ещё несколько попыток, прежде чем выплеснуть ему в лицо кувшин с водой. Шумно ловя воздух, он приходит в себя, начиная вслепую рубить воздух своим ножом. По-видимому, окончание правления Сноу не равносильно окончанию его террора.
- А, это ты, - говорит он. По его голосу я понимаю, что он всё ещё пьян.
- Хеймитч, - начинаю я.
- Вы только послушайте. Сойка-пересмешница обрела свой голос, - хохочет он. – Ну что ж, Плутарх будет счастлив. – Он делает большой глоток из бутылки. – Почему я насквозь мокрый?
Я неуклюже роняю кувшин в кучу грязного белья за моей спиной.
- Мне нужна твоя помощь, - говорю я.
Отрыжка Хеймитча наполняет воздух парами белого ликёра. – Что такое, дорогуша? Опять проблемы с мальчиками?

Не знаю почему, но это ранит меня так, как Хеймитчу редко удаётся. Должно быть, это отражается на моём лице, потому что даже в состоянии опьянения, он пытается отыграть назад. – Ладно, не смешно. – Я уже у двери. – Не смешно! Вернись!
По глухому стуку, с которым его туша свалилась на пол, я понимаю, что он пытался пойти за мной, но это уже бессмысленно

Я зигзагом пересекаю особняк и исчезаю в гардеробной, полной шёлковых вещичек. Я сдёргиваю их с вешалок, пока не получается большая куча, в которую я закапываюсь. За подкладкой своего кармана я обнаруживаю затерявшуюся таблетку морфлия и всухую проглатываю её, предотвращая подкатывающую истерику. Однако, этого недостаточно, чтобы всё исправить. Мне слышно, как Хеймитч зовёт меня вдалеке, но в его состоянии он не найдёт меня. Особенно в этом новом месте. Окутанная шёлком, я чувствую себя гусеницей в коконе, ожидающей метаморфозы. Я всегда полагала, что это мирное состояние полного покоя. Сначала так оно и есть. Но по мере моего путешествия в царство ночи, я всё больше и больше чувствую себя загнанной в ловушку, задыхающейся в скользких путах, неспособной вырваться, пока не превращусь во что-то прекрасное. Я корчусь, пытаясь избавиться от своего разрушенного тела и открыть секрет выращивания безупречных крыльев. Несмотря на огромные усилия, я по-прежнему остаюсь омерзительным существом, загнанным в своё нынешнее состояние взрывами мин.

Столкновение со Сноу открывает дверь моему старому репертуару ночных кошмаров. Словно меня опять ужалили осы-убийцы. Волна ужасающих образов с короткой передышкой, которую я путаю с бодрствованием, только чтобы обнаружить следующую захлёстывающую меня волну. Когда меня, в конце концов, находит охрана, я сижу на полу в гардеробной, запутанная в шелка и заходящаяся истошным криком. Сначала я дерусь с ними, пока они не убеждают меня, что хотят помочь, стаскивают с меня душащие тряпки и провожают назад в мою комнату. По пути мы проходим мимо окна, и я вижу, как по Капитолию расползается серый снежный рассвет.
Мучающийся похмельем Хеймитч ждёт с горстью таблеток и подносом еды, к которой ни у кого из нас нет аппетита. Он снова делает слабую попытку разговорить меня, но, понимая, что это бессмысленно, отсылает меня в ванную, которую уже кто-то наполнил. Ванная глубокая, с тремя ведущими ко дну ступеньками. Я медленно вхожу в тёплую воду и усаживаюсь в пену по шею, надеясь, что вскоре сработают лекарства. Мои глаза фокусируются на розе: её лепестки за ночь осыпались, наполнив душный от пара воздух своим сильным ароматом. Я поднимаюсь и тянусь за полотенцем, чтобы набросить его на цветок, когда раздаётся осторожный стук, дверь ванной отворяется, представляя моему взору три знакомых лица. Они пытаются улыбнуться мне, но даже Вения не может скрыть потрясения от моего изуродованного как у переродка тела.

- Сюрприз! – пищит Октавия, а потом заливается слезами. Я ломаю голову над их повторным появлением, когда осознаю, что сегодня, должно быть, день казни. Они пришли подготовить меня для камер. Перевоплотить меня в Красавицу. Неудивительно, что Октавия плачет. Это невыполнимая задача.

Из-за страха причинить мне боль они едва могут касаться лоскутного одеяла моей кожи, поэтому я ополаскиваюсь и вытираюсь самостоятельно. Я говорю им, что уже почти не замечаю боли, но Флавий всё равно содрогается, заворачивая меня в халат. В спальне я обнаруживаю ещё один сюрприз. Восседающий в кресле. Вся сияющая, от своего металлически-золотого парика до высоченных лакированных каблуков, и сжимающая в руках блокнот. Поразительно не изменившаяся, за исключением отсутствующего взгляда в глазах.
- Эффи, - произношу я.
- Привет, Китнисс, - она поднимается и целует меня в щёку так, словно ничего не произошло с момента нашей последней встречи вечером перед Двадцатипятилетием Подавления. – Ну что ж, похоже, впереди нас ждёт ещё один большой-большой-большой день. Так почему бы тебе не начать свою подготовку, а я просто зайду ненадолго и проверю все приготовления.
- Хорошо, - говорю я её удаляющейся фигуре.
- Говорят, Плутарху и Хеймитчу с трудом удалось сохранить ей жизнь, - вполголоса комментирует Вения. – Её бросили в тюрьму после твоего побега, так что это её спасло.
Вот уж явное преувеличение. Эффи Бряк – мятежница. Но я не хочу, чтобы Койн убила её, поэтому ставлю мысленную отметку – представлять её именно в таком качестве, если спросят. – Я полагаю, всё-таки хорошо, что Плутарх похитил вас троих.
- Мы единственная оставшаяся в живых команда подготовки. А все стилисты с Двадцатипятилетия Подавления мертвы, - говорит Вения. Она не уточняет, кто именно убил их. Я начинаю задумываться, а так ли это важно? Она осторожно берёт одну из моих покрытых шрамами рук и держит её, осматривая. – Так, что вы думаете по поводу ногтей? Красные или, может, чёрные?

Флавий сооружает какое-то прекрасное чудо на моих волосах, умудряясь навести красоту не только спереди, но и с помощью длинных прядей прикрыть проплешины на затылке. Моё избежавшее пламени лицо представляет из себя не большую проблему, чем обычно. Как только я оказываюсь в созданном Цинной костюме Сойки-пересмешницы, единственными видимыми шрамами остаются отметины на моей шее, предплечьях и кистях. Октавия прикрепляет брошь Сойки-пересмешницы у моего сердца и мы отступаем на шаг назад, чтобы посмотреть в зеркало. Я не могу поверить, насколько нормальный вид им удалось придать моей внешности, когда в душе у меня такая пустота.

Раздаётся лёгкий стук в дверь и входит Гейл.
- Уделишь минуту? – спрашивает он. В зеркале мне видно мою группу подготовки. Не зная, куда деваться, они несколько раз сталкиваются друг с другом, а потом закрываются в ванной. Гейл подходит сзади и мы рассматриваем друг друга в отражении. Я ищу какие-нибудь зацепки, напоминания о тех мальчике и девочке, которые случайно встретились в лесу пять лет назад и стали неразлучны. Мне интересно, что случилось бы с ними, если бы девочка не попала в жатву Голодных Игр. Если бы она влюбилась в мальчика и даже вышла бы за него замуж. А когда-нибудь в будущем, когда их братья и сёстры встали бы на ноги, она сбежала бы с ним в леса и навсегда оставила бы Двенадцатый позади. Были бы они счастливы там, в глуши, или же тёмная паутина печали разрослась бы между ними даже без помощи Капитолия?

- Я принес тебе это. - Гейл держит колчан. Когда я беру его, то замечаю, что в нём только одна обычная стрела. - Это должно быть символичным. Ты сделаешь последний выстрел в этой войне.
- Что, если я промахнусь? – говорю я. – Койн разыщет её и вернет мне? Или просто сама прострелит Сноу голову?
- Ты не промахнёшься. - Гейл закрепляет колчан у меня на плече.
Мы стоим здесь, лицом к лицу, и не смотрим друг другу в глаза. - Ты не навещал меня в больнице. - Он не отвечает и, наконец, я просто говорю: - Это была твоя бомба?
- Я не знаю. И Бити не знает, - говорит он. - Не всё ли равно? Ты всегда будешь думать об этом.
Он ждет, что я буду отрицать, и я хочу отрицать, но это правда. Даже сейчас я вижу вспышку, которая воспламеняет её, чувствую жар огня. И я никогда не смогу отделить это мгновение от Гейла. Мое молчание — мой ответ.

- У меня была только одна реальная задача. Забота о твоей семье, - говорит он. - Стреляй метко, ладно? - Он дотрагивается до моей щеки и уходит. Я хочу вернуть его и сказать, что я была неправа. Что найду способ примириться со всем этим. Буду помнить обстоятельства, при которых он создал бомбу. Приму в расчёт собственные непростительные преступления. Докопаюсь до истины, кто сбросил парашюты. Докажу, что это не были повстанцы. Прощу его. Но поскольку я не могу, то буду просто терпеть боль дальше.

Приходит Эффи, чтобы отвести меня на какое-то собрание. Я собираю свой лук и в последнюю минуту вспоминаю о розе, поблескивающей в своём стакане с водой. Когда я открываю дверь в ванную комнату, то обнаруживаю свою группу подготовки, рядком сидящих на краю ванны, ссутулившихся и разбитых. Я вспоминаю, что я не единственная, чей мир освежевали.
- Пойдём, - говорю я им. - Публика ждет.

Я ожидаю увидеть производственное совещание, на котором Плутарх проинструктирует меня, где встать, и даст мне сигнал, по которому я выстрелю в Сноу. Вместо этого я обнаруживаю, что меня отправили в кабинет, где вокруг стола сидят шесть человек. Пит, Джоанна, Бити, Хеймитч, Энни и Энобария. Все они носят серые повстанческие мундиры Тринадцатого Дистрикта. Никто не выглядит особенно хорошо.
- Что это такое? – спрашиваю я.
- Мы не уверены, - отвечает Хеймитч. - Похоже, что сбор оставшихся победителей.
- Мы все, кто остались? – спрашиваю я.
- Это цена известности, - говорит Бити. - Мы были мишенями для обеих сторон. Капитолий убил победителей, подозреваемых в принадлежности к повстанцам. Повстанцы убили тех, о ком думали, что они в союзе с Капитолием.
Джоанна хмурится на Энобарию. - Тогда что же она здесь делает?
- Она находится под защитой, которую мы называем Сделкой Сойки-пересмешницы, - говорит Койн, так как входит сразу за мной. – В этой сделке Китнисс Эвердин согласилась поддержать повстанцев в обмен на неприкосновенность захваченных победителей. Китнисс выполнила свою часть соглашения, так же поступим и мы.
Энобария улыбается Джоанне.
- Не будь такой самодовольной, - говорит Джоанна. – Мы всё равно убьем тебя.

- Пожалуйста, Китнисс, присаживайся, - говорит Койн, закрывая за собой дверь. Я занимаю место между Энни и Бити, осторожно ставя на стол розу Сноу. Как обычно, Койн сразу переходит к делу. - Я просила вас собраться здесь, чтобы разрешить спорный вопрос. Сегодня мы казним Сноу. В течение предыдущих недель были рассмотрены дела сотен его сообщников по угнетению Панема, и теперь они все ожидают собственной смерти. Тем не менее, страдания дистриктов были настолько ужасны, что эти меры представляются жертвам недостаточными. Фактически многие выступают за полное уничтожение всех тех, у кого было капитолийское гражданство. Однако в интересах поддержания жизнеспособного уровня населения мы не можем себе этого позволить.

Через воду в стакане я вижу перекошенное изображение одной из рук Пита. Следы ожогов. Теперь мы оба огненные переродки. Мой взгляд перемещается выше, туда, где пламя лизнуло его поперёк лба, спалив его брови и едва не задев глаза. Те самые голубые глаза, взгляд которых так часто встречался в школе с моим и тут же ускользал в сторону. Прямо как сейчас.
- Таким образом, выбор перед вами. Поскольку я и мои коллеги не смогли прийти к консенсусу, было достигнуто соглашение, что мы оставляем решение за победителями. Четверо большинством одобрят этот план. Никто не может отказаться от голосования, - говорит Койн. – Суть предложения в том, что вместо ликвидации всего населения Капитолия, мы устраиваем последние, символические Голодные Игры, используя детей – прямых родственников тех, кто был обличён самой большой властью.
Мы все семеро повернулись к ней.
- Что? - говорит Джоанна.
- Мы устраиваем ещё одни Голодные Игры, используя детей Капитолия, - говорит Койн.
- Вы шутите? – спрашивает Пит.
- Нет, и я также должна вам сказать: если мы проведём Игры, то будет известно, что это было сделано с вашего согласия, хотя персональное распределение голосов будет держаться в секрете для вашей собственной безопасности, - рассказывает нам Койн.
- Это была идея Плутарха? – спрашивает Хеймитч.
- Это была моя идея, - говорит Койн. – Кажется, это соотносит потребность в отмщении с наименьшими потерями жизней. Вы можете начинать голосовать.
- Нет! – вспыхивает Пит. – Конечно, я голосую «против»! У нас не может быть еще одних Голодных Игр!
- Почему нет? – возражает Джоанна. – Мне это кажется очень справедливым. У Сноу даже есть внучка. Я голосую «за».
- Я тоже, - говорит Энобария почти равнодушно. - Пусть попробуют на вкус своё лекарство.
- Именно поэтому мы восстали! Помните? - Пит оглядывает оставшихся. - Энни?
- Я голосую «против» вместе с Питом, - говорит она. - Так поступил бы и Финник, если бы он был здесь.
- Но его здесь нет, потому что переродки Сноу убили его, - напоминает ей Джоанна.
- Нет, - говорит Бити. - Это создаст плохой прецедент. Мы должны прекратить смотреть друг на друга как на врагов. На данный момент единство – это основа нашего выживания. Нет.
- Всё зависит от Китнисс и Хеймитча, - говорит Койн.

Тогда было также? Примерно семьдесят пять лет тому назад? Группа людей уселась в кружок и проголосовала за начало Голодных Игр? А несогласные были? Приводил ли кто-нибудь доводы в пользу милосердия, которые были сметены требованиями смерти детей дистриктов? Запах розы Сноу ввинчивается мне в нос и спускается в горло, крепко сжимая его отчаянием. Все те люди, которых я любила, умерли, и мы обсуждаем следующие Голодные Игры в попытке избежать напрасных жертв. Ничего не изменилось. И ничего уже не изменится.
Я тщательно взвешиваю имеющиеся варианты, продумывая всё до конца. Не отводя взгляда от розы, я говорю: - Я голосую «за» ... для Прим.
- Хеймитч, всё зависит от тебя, - говорит Койн.

Взбешённый Пит обрушивается на Хеймитча из-за ужасного злодеяния, частью которого он может стать, но я чувствую, что Хеймитч смотрит на меня. Итак, это момент истины. Когда мы точно выясняем, насколько мы похожи, и насколько он действительно понимает меня.
- Я с Сойкой-пересмешницей, - говорит он.
- Отлично. Резолюция принята, - говорит Койн. – А сейчас нам действительно пора занять свои места для казни.
Когда она проходит мимо, я поднимаю стакан с розой.
– Не могли бы вы проследить, чтобы на Сноу было это? Прямо над сердцем?
Койн улыбается:
- Конечно. И я удостоверюсь, что ему известно об Играх.

По комнате носятся люди, окружают меня. Последнее прикосновение пудры, инструкции Плутарха и меня выводят к парадным дверям особняка. Центр Города переполнен, людские массы выплёскиваются в переулки. Другие занимают свои места снаружи. Охрана. Должностные лица. Лидеры повстанцев. Победители. Я слышу приветственные крики, означающие, что Койн появилась на балконе. Потом Эффи постукивает по моему плечу и я шагаю вперёд в холодный зимний солнечный свет. Иду на свою позицию, сопровождаемая оглушительным ревом толпы. Согласно указаниям, я поворачиваюсь так, чтобы они видели меня в профиль, и жду. Когда Сноу демонстративно выводят из дверей, публика сходит с ума. Они привязывают его руки к столбу, что совершенно излишне. Он никуда не собирается. Ему некуда идти. Это не просторная сцена перед Тренировочным Центром, а узкая терраса на фасаде президентского особняка. Неудивительно, что никто не побеспокоился о том, чтобы я попрактиковалась. Он в 10 ярдах от меня.

Я чувствую, как лук мурлыкает в моей руке. Тянусь назад и хватаю стрелу. Устанавливаю её, целюсь в розу, но смотрю ему в лицо. Он кашляет и кровавая струйка бежит вниз по его подбородку. Он быстро облизывает языком свои пухлые губы. Я ищу в его глазах малейший признак хоть чего-нибудь - страха, раскаяния, гнева. Но вижу только тот же отсутствующий взгляд, на котором закончился наш последний разговор. Словно он опять говорит мне эти слова: «Ах, моя дорогая мисс Эвердин. Я думал, мы договорились не врать друг другу».
Он прав. Мы договорились.

Прицел моей стрелы смещается наверх. Я спускаю тетиву. И президент Койн, перевалившись через край балкона, летит на землю. Мёртвая.

@темы: книга "сойка-пересмешница"